На цепи

 

десятью днями ранее…

Никакого заградительного поста на подходе к станции обосновавшиеся на Волгоградке сталкеры выставить не удосужились. Никто даже не окликнул Гончую и ее закутанного в плащ проводника, пока они не поднялись с путей на станционную платформу. Несколько суровых мужских лиц тут же повернулись в их сторону, но вопрос задал только один – крепко поддатый мужик, сидящий у ярко горящего костра.
— Рыжий, ты что ли?
— Я, – ответил тощий проводник.
Он откинул капюшон, стянул с головы противогаз, и Гончая увидела, что его неровно остриженные волосы действительно рыжего цвета.
Поддатый собеседник зажмурил один глаз, а другим уставился на измазанную сажей незнакомую женщину с опаленными волосами, появившуюся возле костра.
— А этто кто?
— Она со мной. – Рыжий сначала протянул к огню озябшие ладони и только потом ответил. У него дрожал голос, и зубы выбивали дробь, но как поняла Гончая, не столько от страха перед ней, сколько от холода.
Новых вопросов не последовало. Гончая решила, что знакомство состоялось.
Кроме любопытного мужика возле костра сидели еще четверо. Плотные фигуры, грубые грязные ладони, хмурые лица, оружие, прочная, ходя и изрядно поношенная одежда. Присмотревшись к незнакомцам более внимательно, Гончая изменила мнение об их лицах. У людей, которые не привыкли улыбаться, их скорее можно было назвать веселыми. Рыжий проводник понял это даже раньше спутницы.
— А чё празднуем? – спросил он, подсаживаясь к костру.
— Скелет проставляется, – объявил его недавний собеседник и ткнул пальцем в соседа слева, потом взглянул на помятую алюминиевую кружку, которую держал в руке, и уточнил. – А чего за простава-то? По какому поводу?
— Тебе не все ли равно? – ответил сосед. – Пей, давай.
Он действительно напоминал оживший скелет, если не телосложением, то своим очень бледным лицом, на котором контрастно выделялись темные глаза с неестественно расширенными зрачками.
В руках Скелета тут же появилась металлическая, даже не фляжка, а фляга, из которой он принялся щедро наполнять подставляемые сталкерами кружки. Хватило и на долю Рыжего, и даже Гончей кто-то протянул налитую до краев посудину.
— За удачу. Чтобы все, – предложил Скелет и за неимением кружки поднял вверх свою внушительную флягу.
— За удачу, – отозвался кто-то. Остальные выпили молча.
Гончая тоже поднесла кружку ко рту.
— Прости меня, Майка. Прости, любимая, – прошептали опаленные растрескавшиеся губы. – Пусть там, где ты сейчас, тебе станет легче.
Она знала, что это невыполнимое желание – не станет ее погибшей дочери легче, нигде (никогда!) не станет, потому что повсюду: и в этом мире, и в том другом, одна и та же бездна.
Колышущееся пламя, тени сидящих у костра людей и их лица расплывались перед глазами – это слезы мешали ей видеть. Гончая зажмурилась и, не отрываясь, выцедила до дна предложенное угощение. Сивушная брага или самогон – она даже не поняла, что выпила, не принесли облегчения, но Гончая на это и не рассчитывала. К боли в сердце прибавилась горечь во рту. «Хоть что-то новое», – подумала она и открыла глаза.
Мужик, недавно расспрашивавший Рыжего, лежал на полу, рядом валялась его пустая кружка. Сам Рыжий раскачивался из стороны в сторону и очумело тряс головой. Еще трое сталкеров тоже распластались возле костра, и только Скелет сидел прямо и неподвижно. Потом он повернулся к Рыжему и ударил его своей железной флягой в лоб. Рыжий на мгновение замер, словно о чем-то задумался, и с протяжным «ох-х-х» опрокинулся на спину. Наблюдающий за ним Скелет удовлетворенно кивнул и начал подниматься на ноги.
Он вставал очень медленно. За это время Гончая могла, наверное, раз десять проломить ему череп пружинной раскладной дубинкой, которую подобрала на месте гибели дочери, но почему-то этого не сделала. Возможно, потому что руки налились свинцом, а ноги приросли к полу. Когда-то с ней такое уже случалось, но она никак не могла вспомнить: когда и где.
Скелет все-таки поднялся на ноги, окинул застывшую перед ним женщину оценивающим взглядом и сказал:
— Падай, ты тю-тю.
«Что значит тю-тю?» – подумала Гончая и упала.
* * *
Ревущее пламя несется навстречу. С каждым мгновением огненный вал все ближе и ближе. От него нет, и не может быть спасения. Гончая это знает, и ее висящая над пропастью дочь, которую она держит за руку, тоже знает.
«Мама».
«Майка».
«Люблю тебя!»
Они разговаривают без слов. На слова не осталось времени. Это чувственное общение. Гончая смотрит в лицо дочери, в ее пронзительные зеленые глаза, яркие и нежные, как только что распустившиеся весенние листья. Смотрит, пока та не исчезает в вырвавшемся из бездны огненном вихре.
«Майка!»
Гончая пытается дотянуться до дочери, но огонь с яростью вгрызается ей в лицо. Она пытается увернуться, отталкивает чьи-то руки, но это не Майкины нежные ручки. Ладони сильные и грубые – мужские! В одной из них Гончая замечает горящий факел. Это он обжег ей лицо. Но где же Майка?! Где пропасть? Где выползшее из бездны чудовище? Или это всего лишь сон, кошмар, который ей приснился?
Вместо затянутого тучами хмурого неба она видит над собой покатый каменный свод, а по бокам такие же каменные стены. Камни очень старые, грубо обтесанные и напоминают обычные булыжники. Наверное, это они и есть. Стыки между камнями заросли белесым мхом, но что-то подсказывает Гончей, что те, кто сложили эту кладку, обходились без цементного раствора, потому что попросту не знали о нем.
— Майка, прости, – шепчет она и замирает, перестав сопротивляться шарящим по телу мужским рукам.
— А эта живая! Даже брыкается, – восклицает обыскивающий ее незнакомец. В отличие от Гончей он, без сомнения, рад этому факту.
— Этот тоже, – раздается в ответ. Второй голос Гончая уже слышала и знает, кому он принадлежит – Скелету, бледному пройдохе с Волгоградского проспекта, от дармовой выпивки которого и она, и рыжий проводник, и прочие сталкеры попадали в обморок.
— Еще первый, – подсказывает незнакомец.
— Толку-то? – Вздыхает где-то в темноте Скелет. – У него же ноги отнялись. Проводникам такой раб не нужен.
Скелет отходит в сторону. Гончая слышит его удаляющиеся шаги, звяканье перебираемого железа, потом вязкий удар (с таким звуком плохо заточенный металл входит в человеческую плоть), за которым следует чей-то предсмертный хрип.
— Ты свяжи ее, а то еще сбежит.
Скелет совершенно спокоен, словно он всего лишь отхлебнул из чашки чая, а не убил человека.
— Да куда ей бежать? – отвечает Скелету незнакомец и тянется за мотком толстой веревки, которой собирается связать пленницу.
«Поздно», – думает Гончая. Но сокрушительный удар, которым она собиралась встретить повернувшегося к ней незнакомца, на деле оборачивается жалким, бессильным толчком, и противник без труда отпихивает ее руку. Возможно, отрава, которой ее опоил Скелет, еще действует. Но скорее всего у нее больше нет сил, чтобы оставаться настороже, следить за обстановкой и поддерживать в себе постоянную готовность к схватке. Все потому что после гибели дочери ей стало некого защищать и не за кого бороться, а собственная жизнь за два дня одиночества и невыносимой тоски полностью утратила ценность.
Через несколько секунд на запястьях Гончей затягивается веревочная петля, после чего незнакомец принимается обматывать веревкой ее сведенные локти. Та женщина-кошка, которую знала Майка, ему бы этого не позволила. Она умела сражаться и со связанными руками. Даже если враги связали бы ей руки и ноги, это не избавило бы их от опасности, потому что еще оставались зубы. И уж конечно та другая Гончая никогда не стала бы пить из предложенной незнакомцами кружки. Потому что в рухнувшем мире никто просто так, на халяву, не угощает незнакомого человека, а лишь в том случае, когда собирается его как-то использовать, и потому что помнила однажды услышанную старую поговорку про бесплатный сыр и мышеловку.
Но нынешняя Гончая лишь равнодушно наблюдала, как толстая веревка витком за витком обхватывает ее локти. После гибели дочери в ней что-то оборвалось – то, что в минуты опасности заставляло сердце учащенно биться, разгоняя по жилам кровь, и подпитывало тело жизненными силами. Так лопнувшая тетива превращает лук из смертоносного оружия в бесполезную кривую палку.
Закончив свое дело, незнакомец дернул за веревку, заставив пленницу встать. Гончая встала. Почему нет? В нескольких шагах от нее Скелет возился со своим пленником, потом поднял связанного человека на ноги, и Гончая увидела перед собой рыжего сталкера, показавшего ей путь к Волгоградскому проспекту. Рыжий тоже узнал ее, и его глаза налились лютой злобой.
* * *
Повороты сменяли друг друга, а ход все не кончался. Гончая прошла сотни тысяч шагов по туннелям московского метро, побывала во многих перегонах и на большинстве станций, но в этом потайном ходу оказалась впервые. Скорее всего, он вообще не имел отношения к метро. Судя по массивным булыжникам, из которых были сложены стены и свод, его прорыли еще в те времена, когда жители Москвы не пользовались автоматами, пистолетами и многозарядными дробовиками, а убивали друг друга с помощью сабель, бердышей и пищалей и носили не химзу и противогазы, а кафтаны и кольчуги.
Несмотря на заросшие мхом вековые камни, здесь было на удивление сухо. На голову не капала просачивающаяся вода, и под ногами не хлюпали образовавшиеся лужи. Даже факелы, которыми освещали себе путь Скелет и его безымянный подручный, горели ровным и ярким пламенем, что могло быть только при постоянном притоке свежего воздуха. А это означало, что подземный ход вентилируется.
Он был довольно узким, поэтому шагать приходилось друг за другом. Первым шел безымянный незнакомец. Гончая так и не узнала, как его зовут, потому что, переговариваясь между собой, Скелет и этот второй никак не называли друг друга. В одной руке незнакомец держал факел, в другой – конец веревки, связывающей руки Рыжего. От него веревка тянулась к запястьям Гончей, а другой ее конец находился в руках Скелета, который и замыкал цепочку.
Гончая шагала спокойно, а рыжий пленник нервничал и постоянно оглядывался на нее, из-за чего несколько раз упал. Ему повезло, что это случилось на мягкой земле, а не на камнях, и он себе ничего не сломал, иначе похитители, скорее всего, прикончили бы его так же, как прикончили неизвестного, у которого отнялись ноги.
Не то чтобы Гончая жалела парня, но и наблюдать за тем, как он гробит себя, не доставляло ей удовольствия.
— Под ноги гляди, если еще пожить хочешь.
— Учить меня еще будет, – прошипел Рыжий и внезапно заорал во все горло. – Чтоб ты сдохла, гадина! Из-за тебя все!
У парня явно поехала крыша, но Гончую это не удивило. Она не раз наблюдала такое. Главное не спорить с сумасшедшим и не подвергать сомнению его слова. Но Гончая и не собиралась вступать с парнем в дискуссию. Он еще довольно долго что-то бормотал себе под нос, периодически посылая в ее адрес различные проклятия, пока не замолчал.
В какой-то момент Гончая поняла, что стены подземного хода раздвинулись. Она не смотрела по сторонам, поэтому не заметила, когда именно это произошло, но когда специально шагнула в сторону, то увидела перед собой не каменную кладку, а слой утрамбованной плотной земли. Тяга здесь была хуже, факелы похитителей сразу начали чадить. И еще появился запах. Так могло пахнуть из выгребной ямы, если бы к запахам перемешанных с землей испражнений не примешивалась вонь множества немытых человеческих тел. А потом… Потом похитители и их пленники оказались в круглой норе или пещере, которая уж точно не имела отношения к метро.
* * *
Электрического освещения здесь не было и в помине. Пещера освещалась только горящими факелами и развешанными по стенам кустарными масляными светильниками. В самом центре располагалась высокая, примерно в два человеческих роста, четырехногая конструкция с вращающимся воротом, от которого куда-то вниз уходил стальной трос. Точнее определить было нельзя, потому что этот странный механизм окружал настоящий частокол из обтесанных шпал, кусков рельсов, труб, арматурных прутьев и каких-то жердей.
Еще более странно выглядели обитатели норы-пещеры, расхаживающие вокруг. С виду люди, как люди, грязные, чумазые, неряшливо одетые. Некоторые вообще разгуливали с голым торсом, впрочем, в метро можно было встретить и не таких оборванцев. Но всех объединяло одно – их обнаженные руки и голые тела покрывали одинаковые рисунки или татуировки, изображающие существо с телом человека, крысиной головой и длинным, узким хвостом, но не крысиным, а скорее напоминающим змеиный.
Пока Гончая разглядывала обитателей пещеры, те тоже повернули головы к новоприбывшим, потом откуда-то появилась целая процессия, возглавляемая рослым длинноволосым человеком в черном плаще. Длинные волосы сами по себе были редкостью в метро, так как требовали регулярного ухода. По этой причине мужчины и женщины стриглись одинаково коротко, и Гончая не составляла исключения. Но этому типу не было дела до общих правил. В одной руке он держал толстый и длинный арматурный прут, заточенный с одного конца, на который опирался, как на посох. Еще большее сходство с посохом придавал оскаленный крысиный череп, насаженный на противоположный конец прута.
Следом за длинноволосым предводителем семенил невысокий человек с крючковатым носом и что-то ему настойчиво втолковывал, а позади них шагали четверо молчаливых громил, вооруженные свернутыми кнутами и короткими самодельными дубинками. Последние, скорее всего, являлись личными охранниками предводителя, а его неумолкающий спутник напоминал писаря или счетовода.
— …смертность высокая, приходится постоянно землекопов пополнять. Нам бы торговлю на постоянной основе наладить, будет чем с поставщиками расплачиваться. – Услышала Гончая его слова.
Предводитель молча отстранил своего советчика, даже не взглянув на него, и обратился к Скелету, который при его приближении смиренно наклонил голову.
— Кого ты привел нам, хитроумный Скелет?
Гончая хмыкнула, но сам Скелет, похоже, не считал обращенный к нему эпитет смешным.
— Сталкеров: парня и девку, о великий Проводник.
Длинноволосый поморщился.
— Только Бафомет и его хозяин достойны титула великий! – воскликнул он и ударил посохом в землю. Но вместо того, чтобы вонзиться в мягкий грунт заточенное острие выбило целый сноп искр из камня, хотя Гончая могла поклясться, что еще секунду назад никаких камней под ногами у обладателя посоха не было.
— А меня зовут Харон, – закончил длинноволосый и, обернувшись к пленникам, объявил. – Сталкеры, властью данной мне Бафометом, я освобождаю вас от прежних обязательств! Отныне и навсегда вы слуги Сатаны!
— А ты сам-то кто, патлатый? – спросила Гончая. Ей было все равно, кем он себя считает. Мало ли в метро сумасшедших? Но уж слишком самоуверенно он держался – даже Стратег бы позавидовал. Надо было сбить с него спесь.
— Я Харон, проводник в обитель Сатаны, в его царство тьмы! – последовал незамедлительный ответ.
Гончая пожалела, что задала свой вопрос. Длинноволосый не придуривался, он действительно верил в то, что говорил. А с сумасшедшими, как известно, спорить бесполезно.
Тем временем самозваный Харон обошел Скелета, миновал рыжего пленника и остановился перед ней. Несколько секунд он в упор разглядывал Гончую, у нее возникло ощущение, что он пытается просверлить взглядом дырку в ее лбу. Внезапно глаза Харона закатились, а разбросанные по плечам волосы встали дыбом, превратив лицо в окруженную лохматой гривой звериную морду.
А потом Гончая услышала:
— Спасла свою дочь?
Губы Харона шевелились, но голос не принадлежал ему. Этот голос Гончая слышала в фашистском концлагере, куда штурмовики бросили ее вместе с дочерью. Они обе слышали его и решили, что с ними говорит кто-то из заключенных в соседней камере. Но затем Гончая узнала, что накануне фашисты уничтожили всех узников, и они с Майкой были в концлагере единственными пленниками.
— Что бы ты ни делала, все равно умрешь. Так же как и она. Ты уже умираешь. Смирись, и твоя смерть будет легкой.
У Гончей перехватило дыхание. Это невозможно! Он не может знать!
Напоминающий зверя человек взметнул свой посох и, ударив им о землю, выбил новый сноп искр. Гончая невольно зажмурилась, а когда открыла глаза, перед ней стоял прежний Харон с лежащими на плечах сальными волосами и блуждающим озадаченным взглядом.
— В яму их, – скомандовал он и отступил назад.
Приказа, очевидно, ждали. К пленникам тут же подскочили татуированные голодранцы. Один тащил за собой железную цепь, на концах которой болтались кандалы, другой – увесистый слесарный молоток и заклепки. Сразу несколько рук вцепились в Гончую. Двое голодранцев ловко стащили с нее походные ботинки, одежду трогать не стали – очевидно, лохмотья, в которые превратился ее походный комбинезон, в отличие от ботинок, им не приглянулись. Третий татуированный защелкнул на лодыжке Гончей кандальный браслет, четвертый вогнал в замок заклепку и расплющил острый конец молотком. Другой конец цепи приковали к ноге Рыжего, после чего пленникам развязали руки.
Стоя в стороне, длинноволосый предводитель молча наблюдал за происходящим. Его похожий на счетовода советчик решил воспользоваться моментом и снова забубнил хозяину в ухо:
— Я еще вот что думаю. Если копать со станции глубокого залегания? Оттуда же к центру земли ближе, значит, и до ада… то есть до обители ближе. Метров на двадцать, а то и на все сорок ближе. Это ж какая экономия! Может нам туда перебраться?
Что ответил Харон своему советчику, Гончая не услышала, потому что полуголые последователи Сатаны подхватили ее на руки и вместе с Рыжим поволокли к частоколу. За ним скрывалась глубокая яма, куда и уходил трос от ворота. Несколько человек принялись вращать ворот, и вскоре из ямы показалась привязанная к тросу железная бочка.
Конвоиры или заключенные – Гончая так и не разобралась, кто эти полуголые люди в странных татуировках, – велели ей и Рыжему забраться в бочку. После недолгих колебаний парень это сделал. Гончей поневоле пришлось последовать за ним, только она не стала забираться внутрь (вдвоем они там бы и не поместились), а встала на край бочки, взявшись руками за трос.
Снова заскрипел ворот, и бочка, раскачиваясь из стороны в сторону, заскользила вниз.
* * *
Гончую снова окутал смрад, хотя она решила, что уже привыкла к мерзкому запаху этой норы, и чем глубже в яму опускалась бочка, тем гуще и плотнее он становился. Рыжий спутник зашелся кашлем, и его стошнило прямо на собственные штаны. Но Гончей не было дела до прикованного к ней парня, она разглядывала тени, копошащиеся на дне ямы. Их было много, не менее дюжины, а то и больше, и они без сомнения принадлежали людям, хотя для того, чтобы узнать в этих грязных, полуголых существах людей, требовалась изрядная доля воображения.
— Кто это? – с ужасом прошептал Рыжий.
В яме не горело ни одного факела, а проникающего снаружи света едва хватало, чтобы разглядеть контуры предметов, не говоря уже о цвете чьих-то волос, но Гончая все равно продолжала называть своего спутника Рыжим.
Не смотря на сталкерский опыт, парень оказался невнимательным и не разглядел, что люди на дне ямы попарно скованы цепями. А вот Гончая разглядела.
— Мы, – ответила она ему. – Скоро.
Прежде чем Рыжий успел что-то сказать, бочка ударилась об изрытое дно ямы и опрокинулась. Гончая мягко спрыгнула на землю, ее спутник оказался не таким проворным и ударился головой, да еще распорол плечо об острый край бочки и расцарапал спину, когда вылезал наружу.
— А-а, – заныл он. – Откуда ты только взялась? Если б не ты, сидел бы сейчас с мужиками на Волгоградке или в баре на Таганской самогонку пил!
— Сопли подбери, – оборвала Гончая его причитания.
Ничего хорошего для себя она здесь не ожидала, но опасность исходила не от Рыжего. Со всех сторон на них обоих пялились голодными и злыми глазами чумазые, изможденные люди, с ног до головы перемазанные землей.
— Есть че пожрать? – спросил самый рослый из них, мужчина с расцарапанным лицом и многодневной щетиной, которую набившаяся между волос земля превратила в корку засохшей грязи.
Не получив ответа, он бросился на Гончую с растопыренными руками. Чтобы не ввязываться в драку, она просто отступила в сторону. Прикованная к ноге цепь натянулась, не заметивший этого противник запнулся за нее и растянулся на земле. Вместе с ним рухнули прикованный к нему бородатый старик и рыжий спутник Гончей, который только что поднялся на ноги. Пример оказался действенным – больше никто из оголодавших узников не отважился проверить карманы новой пленницы. Остальные как будто забыли о ее существовании. Они сгрудились возле опрокинувшейся бочки и, задрав головы вверх, принялись выкрикивать одно и то же:
— Еды! Еды! Еды…
— Восславьте Сатану! – раздался сверху голос Харона.
— Слава Сатане, – вырвался из толпы на дне ямы робкий женский голос. Но уже через секунду его поддержали полдюжины мужских глоток. – Слава Сатане! Слава Сатане!
Гончая брезгливо сплюнула под ноги. Кем бы ни воображал себя спятивший Харон – слугой Сатаны, приспешником Бафомета или человеком-крысой, плясать под его дудку она не будет. И орать тоже.
— Крепись, сестра, – раздался среди похожих на собачий лай визгливых выкриков чей-то размеренный одинокий голос. Этот голос не мог принадлежать никому из сбившихся в кучу и выпрашивающих подачку оборванцев. Тогда где этот неизвестный, и к кому он обращался?
Гончая снова оглянулась. У стены ямы стоял худой одинокий человек, такой же грязный, как все остальные, но смотрел не вверх, не на прикованного к нему напарника, а на нее.
— Можно отнять у человека еду и одежду, даже жизнь. Но нельзя отнять веру и достоинство, если он этого не хочет, – сказал мужчина.
— И не позволит, – добавила Гончая.
Странный человек понимающе кивнул.
Больше они ничего не успели сказать друг другу. В яму что-то посыпалось, голодные узники с криками бросились это подбирать и выхватывать друг у друга из рук. Благодаря своей сноровке, Гончая поймала падающий предмет на лету. Им оказалась зажаренная крысиная тушка, причем довольно крупная. Кто-то из оголодавшей толпы попытался отнять у нее добычу, но наткнувшись на кулак, вонзившийся ему под дых, захрипел и отвалил прочь.
Гончая разорвала крысу пополам и протянула одну половину Рыжему, какой-никакой, а все-таки напарник, но тот оттолкнул ее руку – либо не был голоден, что вряд ли, либо еще не оправился от шока. Ну да, дело его. Навязываться с угощением она ни к кому не собиралась. Заговоривший с ней мужчина по-прежнему стоял у стены, и, подчиняясь внезапному порыву, Гончая протянула половинку крысы ему. Он не торопился принимать подношение, но и не отказывался от него.
— Тебе нужны силы, сестра.
Гончая прикинула, сколько незнакомцу лет. В яме было слишком темно, чтобы это понять. Но если судить по голосу – сорок-сорок пять. По возрасту он скорее годился ей в дядьки или даже в отцы, чем в братья.
— Тебе тоже… папаша, – съязвила она.
Мужчина благодарно кивнул, принял кусок крысы левой рукой, а правой изобразил странный жест, будто хотел коснуться пальцами лба, живота и плеч угостившей его женщины.
— Храни тебя Господь.
Это оказалось настолько неожиданно, что Гончая даже растерялась на миг. Она не раз замечала, как крестятся жители метро, но не обращала на таких людей внимания. Да они и сами этого не хотели – большинство крестились украдкой, и лишь немногие делали это открыто. Но еще никто на ее глазах не осенял крестом кого-то другого!
«Священник!» – полыхнула в мозгу внезапная догадка.
От нелепости ситуации Гончей стало смешно. Она много лет скиталась по метро, где только не побывала за эти годы – и у ганзейских купцов, и у браминов в Полисе, у идейных анархистов на Войковской, у красных, фашистов и отъявленных бандитов, а священника встретила впервые, причем не где-нибудь, а в плену у поклонников Сатаны. Впрочем, чему удивляться? В рухнувшем мире все шиворот-навыворот.
— Ты священник? – все же уточнила она.
— Отец Ярослав. Правда, здесь меня называют просто поп.
Теперь Гончая разглядела его лицо с глубокими морщинами вокруг рта, необычайно светлые, внимательные глаза, обильную седину в неровно остриженной, измазанной грязью бороде.
— Ешь, давай, поп, – усмехнулась она и, подавая пример, вонзила зубы в свою половину добычи. Крысиное мясо оказалось жестким, горелым снаружи и сырым внутри. Но вполне съедобным. А может все дело в том, что она, как и этот человек, уже несколько дней ничего не ела.
Когда Гончая снова взглянула на священника, то с удивлением обнаружила, что тот так и не притронулся к своей порции. Вместо этого он неожиданно спросил:
— Как тебя зовут, сестра?
— Кто как, – ответила Гончая с набитым ртом. – Гончая, Катана, даже Валькирия.
Сейчас все эти прозвища казались ей бесконечно далекими и бессмысленными.
Священник поморщился.
— Это все клички звериные. А настоящее имя, Человеческое?
— Человеческое, – повторила за ним Гончая. Перед глазами встало лицо Майки с изумленно вытаращенными глазенками: «У каждого человека должно быть имя!» Это была их общая сокровенная тайна. Уже более десяти лет, с тех пор, как сбежала от матери, Гончая не произносила свое имя вслух.
Она покосилась на закованных в цепи пленников, жадно пожирающих добычу и вырывающих друг у друга еще недоеденные крысиные тушки, затем снова обернулась к священнику.
— Где ты здесь видишь людей?
— Перед собой, – не моргнув глазом, ответил тот.
Гончая сплюнула ему под ноги густую, темную от крови слюну.
— Ошибаешься, поп. Я уже три дня, как мертва.
Развивать свою мысль она не стала: молча уселась на землю, отгородившись спиной от надоедливого знакомого, и принялась грызть жесткое, безвкусное мясо.
* * *
Работа заключалась в том, чтобы рыть и нагребать вырытую землю в привязанную к вороту бочку. Не копать, а именно рыть, потому что то, чем занимались посаженные в яму пленники, нельзя было назвать копкой. Ни лопат, ни других инструментов у них не было. Счастливцы довольствовались пробитой солдатской каской, крышкой от кастрюли и какими-то ржавыми кривыми пластинами. Но и этих железяк хватило не всем, и те, кому их не досталось, ковырялись в земле голыми руками. Когда бочка наполнялась, ее вытаскивали из ямы, опорожняли, затем спускали вниз, и все повторялось.
За закованными в кандалы рабами придирчиво наблюдали несколько надсмотрщиков, восседающих на опущенных в яму лестницах, и если замечали того, кто, по их мнению, трудился недостаточно усердно, немедленно наказывали провинившегося ударами длинных, скрученных из сыромятных ремней бичей. Поначалу их свист и крики раненых рабов слышались часто, но со временем надсмотрщики подустали махать своими кнутами, и число наказаний заметно снизилось.
Гончая не столько рыла землю, сколько изображала работу, но она делала это убедительно, поэтому избежала наказания, а рыжий напарник, хотя и старался изо всех сил, получил-таки несколько ударов кнутом. Самым неудачным для него оказался последний – хлестнувший ремень рассек парню кожу на спине и ободрал шею. Вместо того чтобы беречь свою шкуру, Рыжий задался целью непременно выяснить, куда он попал, Гончая его даже жалела.
— Где мы? Что это за место? – приставал он с одними и те ми же вопросами к разным пленникам.
Те хмурили лица и отмалчивались, один даже влепил парню затрещину, но, в конце концов, прикованный к попу хромоногий старик не выдержал.
— У сатанистов. Не понял что-ли?
— У сатанистов, – повторил за ним Рыжий. – Это те, которые за дьявола?
Старик кивнул.
— Харон у них главный. Еще Коготь есть, все рядом трется. Других не знаю.
— А чего им надо? – не унимался Рыжий.
— Чтоб мы сдохли, вот чего! – ответил старик и сплюнул. – Яму эту копать заставляют, чтобы значит до ада добраться. Замысел, видишь, у Харона такой. В гости к Сатане захотел. Думает, тот его к себе на трон посадит!
Хромой говорил все громче. Он видимо забыл, что охранники могут его услышать, и поплатился за это. Хлестко ударил кнут, витой конец вспорол ветхую одежду старика, а вместе с ней и его согбенную спину.
— Работай раб! – донеслось сверху.
Получив наглядный урок, Рыжий испуганно ахнул и принялся остервенело царапать ногтями неподдающуюся землю, а его хромой собеседник втянул голову в плечи и отполз в сторону, но работать так, как этого требовали надсмотрщики, уже не смог, несмотря на новые удары, которыми его осыпали. К концу дня старик совершенно обессилел от беспрестанных побоев, ничком повалился на землю и больше не двигался.
Видимо, расправы над пленниками у сатанистов были не редкостью, потому что никто из рабов даже не взглянул на лишившегося чувств старика. Только священник подошел к избитому напарнику, опустился возле него на колени и что-то забормотал на своем непонятном языке. Он просидел возле старика, пока тот не перестал дышать, но не получил ни одного удара кнутом. Почему надсмотрщики не стали его бичевать, так и осталось для Гончей загадкой.
Тело погибшего старика пролежало в яме до отбоя – так Гончая назвала про себя время окончания земляных работ. О том, что рабочий день окончен, объявил не Харон, а его советчик, надо полагать тот самый Коготь. Потом в яму по лестнице спустились двое надсмотрщиков, сбили с ноги мертвеца кандалы, а тело забросили в бочку, после чего тем же путем выбрались из ямы, не обращая никакого внимания на застывших в немом ожидании рабов. Если бы те скопом набросились на своих мучителей, то придушили бы их в два счета. Однако забитые, перепуганные пленники даже не помышляли о нападении, и надсмотрщики прекрасно знали об этом.
После традиционного восхваления Сатаны в яму вновь посыпались жареные крысы. На этот раз Гончая не стала мешкать и поймала две тушки. Она сильно устала за день, хотя практически ничего не делала, да и голод все настойчивее давал о себе знать. Делиться с Рыжим и в этот раз не пришлось – тот отобрал крысу у какого-то доходяги, и Гончая, как и накануне, отдала половину своего улова священнику.
— Что ты шептал, когда сидел возле умирающего старика? – спросила она за едой.
— Я молился, сестра, – ответил тот.
Гончая поморщилась: далась ему эта «сестра»?
— Думаешь, он тебя слышал?
— Я разговаривал не с ним. Молитва – это обращение к Богу.
— И о чем же ты просил своего бога, поп?
— Чтобы Господь облегчил страдания этого несчастного и принял к себе его грешную душу.
Рассуждения о душе Гончая оставила тому, кто в нее верит, а на счет страданий решила поспорить.
— Что же ты даже не попытался обработать старику раны если хотел избавить его от страданий?
Но священник оказался не так прост, как можно было предположить.
— Считаешь, это бы помогло ему?
— Нет, – после недолгого размышления ответила Гончая. – Он бы все равно умер от побоев. Может, протянул лишний час, но вряд ли.
Поп вздохнул.
— Порой мы не в состоянии помочь своим ближним, но всегда можем обратиться за помощью к Богу.
— Отчего же не в состоянии? – Гончая задумалась. – Например, я могла бы свернуть старикану шею.
Священник покачал головой – то ли осуждал ее, то ли признавал за ней такое право.
— И ты уже делала это, сестра?
Гончая взглянула ему в глаза. Человеку с таким взглядом сложно солгать. Но она и не собиралась.
— Однажды. Но тогда у меня был пистолет.
* * *
На пятую ночь в яме у Рыжего случилась истерика. Гончая спала, когда он схватил ее обеими руками за горло и принялся душить.
— Ведьма! Ведьма! – орал он, брызгая на нее слюной и катящимися по лицу слезами. – За что ты так со мной?! Зачем сюда привела?! Смерти моей хочешь? Так убей! Убей!
О том, что она такая же пленница, как и он сам, и их обоих привели сюда работающие на сатанистов похитители, Рыжий, очевидно, забыл. Но напоминать ему об этом Гончая не стала, да и не смогла бы, пока он держал ее руками за горло. Поэтому выбрала более действенный способ – ударила парня ладонями по ушам. Рыжий отшатнулся и отпустил ее шею, но не перестал голосить.
— А-а! Больно! За что?! Пустите! Что я вам сделал?!
Его никто не держал, но обезумевший парень этого, похоже, не понимал.
— Успокойся, отрок. – Проснувшийся поп попытался взять его за руку.
Рыжий отмахнулся, ударив священника по лицу, потом вскочил на ноги, но натянув прикованную к ноге цепь, рухнул в гущу спящих вповалку тел. Оттуда донеслись недовольные крики и звуки новых ударов. Цепь несколько раз сильно дернули, едва не сломав Гончей лодыжку.
— А ну затихли все! Жить надоело?! – крикнула она в копошащуюся и брыкающуюся людскую массу.
Окрик не подействовал – неподкрепленные действием угрозы мало что стоят. Гончей пришлось схватиться руками за цепь, чтобы сдерживать ее натяжение.
«Ну, Рыжий, дай срок, я научу тебя хорошим манерам», – со злостью подумала она.
Поп продолжал взывать к дерущимся людям и бормотать свои бесполезные молитвы, но с тем же успехом он мог забиться в какую-нибудь щель и помалкивать – на него никто не обращал внимания.
Возня и драка прекратились, только когда на спины сцепившихся рабов сверху свалился горящий факел. На ком-то вспыхнула одежда, у кого-то загорелись волосы. Дерущиеся отпрянули в стороны, но их цепи перепутались между собой, и это оказалось непросто. Кое-как рабы распутали свои оковы и отползли к земляным стенам. В центре, возле горящего факела остался только изрядно помятый Рыжий. Порванный в драке свитер и майка сползли с его плеча, которое он распорол о ржавый край железной бочки, и Гончая увидела там сочащуюся гноем открытую рану, а вокруг нее – вздувшийся багровый нарыв. Причем воспаление не ограничивалось одним плечом и уже распространилось на спину и на шею.
Гончей не требовалось специальных медицинских знаний, чтобы понять, что происходит с парнем. За время своих скитаний по подземным ходам и тропам рухнувшего мира она повидала немало таких гноящихся ран. Знала и название объединяющей их страшной, практически всегда смертельной болезни – гангрена!
К утру у парня подскочит температура, если уже не подскочила. Скорее всего, его истерика – результат именно этого. К вечеру он будет стонать от боли, а на следующий день, если доживет, мечтать о смерти. Гончая вздохнула. Она не считала Рыжего своим товарищем, тем более другом. Она даже не знала его настоящего имени, но ей все равно было жаль беднягу.
Сброшенный факел почти догорел, но в яме наоборот стало светлее. Гончая удивленно подняла голову и увидела, как по опущенной сверху лестнице быстро спускаются несколько надсмотрщиков с горящими факелами. Их возглавлял советчик Харона по прозвищу Коготь. Он обвел хмурым взглядом притихших узников и безошибочно указал на Рыжего.
— Ты кричал?
Во время потасовки кричали многие, но из жмущейся по краям ямы толпы рабов тут же вынырнула чья-то грязная заскорузлая рука и тоже нацелилась на Рыжего.
— Он, он это! И драку затеял тоже он!
Гончая узнала голос заросшего детины, который пытался обыскать ее в поисках съестного.
— Наверх его, – скомандовал Коготь.
Рыжий не успел ничего сказать в свое оправдание, как его сбили с ног, один из надсмотрщиков выбил из его кандалов шплинт специально прихваченным для этого молотком, другие скрутили парню руки и на веревке поволокли за собой. Потом обладатель молотка тем же манером снял кандалы с попа и приковал его к лишившейся напарника Гончей. Молчавший до этого момента Рыжий, очевидно, понял, что его судьба решена, и тихо по-щенячьи завыл.
Неожиданно священник выступил вперед и даже попытался схватить Когтя за руку, но цепь, прикованная к его ноге, не позволила дотянуться до сатаниста.
— Куда вы забираете этого человека?
Более глупого вопроса он при всем желании не смог бы придумать.
— Тот, кто нарушает установленный порядок, поступает во вред Сатане, – заученно ответил Коготь. – И будет принесен Сатане в жертву… – тут он сбился и поправился, – или Бафомету. Это уже как Харон решит.
Поп побледнел, но кроме Гончей этого никто не заметил. Она отчего-то вообразила, что священник будет умалять надсмотрщиков пощадить парня. Но тот не стал унижаться перед сатанистами. Вместо этого он повернулся к Рыжему и сказал:
— Наберись мужества, отрок. Господь наш не оставит тебя. Господь всегда с теми, кто страдает. А я буду молиться за тебя.
«А что ты еще можешь?» – неприязненно подумала Гончая, перебирая разбросанные по земле камни. Вырытые камни ссыпали в бочку вместе с землей, но немалая их часть валялась под ногами. Выбрав гладкий и круглый голыш, Гончая оторвала лямку от своего комбинезона и вложила камень в матерчатую петлю.
Тем временем сатанисты взобрались на лестницу, таща за собой на веревке связанную жертву. На дне ямы снова стало темно, но Рыжего и его конвоиров освещали факелы, которые держали в руках сатанисты.
На Гончую никто не смотрел. Она бесшумно поднялась на ноги, раскрутила в воздухе самодельную пращу… Пущенный умелой рукой камень пронзил темноту и ударил Рыжего в правый висок. Никто не услышал, как хрустнула кость, но парень сорвался с лестницы и безвольно закачался на веревке, стягивающей его запястья. Коготь и еще несколько сатанистов выругались, потом начали орать на парня, но убедившись, что он не реагирует на их слова, сами вытащили его из ямы.
Священник, прервав свое бессвязное бормотание, оглянулся на Гончую, но она уже сидела на земле и демонстративно смотрела в сторону.
* * *
Разговор между ними состоялся на следующий день.
— Ты убила его?
Гончая посмотрела, как поп сосредоточенно ковыряет пальцами землю. На свою собеседницу на другом конце цепи он не глядел, но вряд ли это было вызвано соображениями конспирации, о которой священник, скорее всего, не имел понятия.
— Кого? – изобразила недоумение Гончая.
— Ты знаешь, сестра, о ком я говорю. – Поп все-таки взглянул на нее.
— Надеюсь, что да.
Он вздохнул.
— Я знаю, ты хотела помочь своему товарищу.
— Он мне никто, – ответила Гончая, но священник ее как будто не слышал.
— Прислужники Сатаны замучили бы этого человека, но ты избавила его от физических мук. Для тебя это был нелегкий выбор, сестра, и ты его сделала.
— Да! – Неожиданно для себя сорвалась Гончая. – Потому что ни ты, поп, ни твой бог ничего не сделали для этого парня, несмотря на твое обещание! Какой смысл попусту молоть языком, если от твоих молитв все равно нет никакого толка?!
Она хотела разозлить священника, но он не разозлился и даже не обиделся. Наоборот – улыбнулся.
— Толк есть. Просто ты пока этого не понимаешь. Но ты поймешь. А я и дальше буду за тебя молиться.
«Помолился уже за одного». Гончей надоел этот никчемный разговор, и она отвернулась. Но что-то подсказывало ей, что священник так легко не сдастся и не оставит ее в покое.
На «ужин» Гончая снова поймала две крысиные тушки, но делиться с попом не стала – в конце концов, она не нанималась его кормить! Но когда принялась разделывать вторую крысу, внутри вспыхнул настоящий пожар, а горлу подступила такая тошнота, что она больше не смогла проглотить ни куска и швырнула недоеденную тушку в толпу голодных рабов, а потом еще долго кашляла и плевалась кровью. Ей еще повезло, что удалось удержать съеденное в желудке, иначе ночь и весь следующий день пришлось бы голодать.
Держась за живот, Гончая улеглась на бок, поджала колени к груди и обхватила их руками. Боль в животе (или в груди, или во всем теле) не стала меньше, но в таком положении ее, по крайней мере, можно было терпеть. Вокруг шебаршились рабы: кто-то гремел цепями, кто-то ворчал, кто-то бранился, но Гончая не обращала на них внимания и не заметила, как уснула.
Проснулась от знакомого монотонного бормотания над ухом. До того, как открыть глаза, она уже знала, кого сейчас увидит. Поп – больше некому! Он сидел… нет, скорее стоял на коленях лицом к ней, но смотрел мимо нее в темноту и усердно крестился.
— Прости, сестра, я не хотел тебя будить, – шепотом сказал он. Никакого сожаления в его голосе Гончая не услышала. – Но тебе было плохо, и я молился за твое здоровье.
Гончая зевнула.
— Напрасно. Я умираю. У меня ожог гортани и легких, плюс облучение. Я почти трое суток провела на поверхности без противогаза, пока искала тело моей дочери. Может, протяну еще неделю-другую, и каюк.
— Но тебе стало легче?
Гончая прислушалась к ощущениям. Бушевавший в животе пожар, похоже, погас. Она сглотнула. В горле по-прежнему саднило, но бывало и хуже. Гораздо хуже!
— А ты не веришь в силу молитвы, – укоризненно сказал поп.
— Чушь! Просто совпало. По-твоему бог сначала разрушил весь мир, перебил миллиарды людей в ядерной войне, а потом решил помочь мне, потому что ты его об этом попросил?
Поп упрямо покачал головой.
— Это сделал не бог. Войну развязали люди, которых бог наделил свободой воли. Это был человеческий, а не божий выбор.
Гончая снова зевнула.
— На счет войны ты прав. Ее устроили люди. Потому что нет никакого бога.
Она надеялась, что после этих слов священник от нее отстанет. Как же, размечталась!
— Бог есть, – сказал поп и улыбнулся. Давным-давно, еще до войны так смотрела на нее мать, когда дочь предлагала или спрашивала у нее какую-нибудь детскую глупость. – И он всегда с нами. Бог – все то хорошее, что с нами происходит.
— И много ты в своей жизни видел хорошего? – хмыкнула Гончая.
— А ты, сестра? Что было самое хорошее в твоей жизни?
Майка! Гончая зажмурилась, но поздно. Слезы уже катились из глаз.
— Ты плачешь? Значит, ты вспомнила. Это и есть Бог.
«В гробу я видала такого бога, который позволяет убивать невинных детей!» – воскликнула про себя Гончая, размазывая по лицу слезы.
Поп коснулся ее руки.
— Не нужно стесняться своих слез, сестра. И в горе, и в радости нам всем приходится плакать. А таким людям, как ты это порой просто необходимо.
— Каким таким?
— Сильным, – просто ответил поп. – А ты очень сильная. Я таких сильных людей еще не встречал. Сильная, не потому что можешь проломить человеку голову брошенным камнем…
— Я еще и не такое умею, – всхлипнула Гончая.
— Нисколько не сомневаюсь. Но убивать умеют многие – сейчас этот навык, как никогда, широко распространился, – а на то, чтобы так мужественно держаться перед лицом подкрадывающейся смерти, способны лишь единицы. Для этого требуется совсем другая сила, и для того чтобы сострадать чужому горю, тоже нужна сила, и чтобы любить. В тебе она есть, сестра. Ты настоящий воин.
— Воин? – повторила за священником Гончая. Он явно вкладывал в это слово иной или более широкий, чем известный ей, смысл. – Ничего-то ты обо мне не знаешь. Я ищейка, охотничья собака, лишившаяся хозяина.
— Сдается мне, это ты, сестра, о себе не знаешь, – ответил поп. – Вспомни свою жизнь и подумай над моими словами.
Гончая пристально взглянула на собеседника. Чего он добивается? Хочет узнать, как она стала такой? Как это называется у священников – исповедь? Отлично! Она не против исповедаться. Только полностью, без утаек и прикрас.
— Считаешь, что знаешь меня лучше, чем я? – спросила у попа Гончая. – Тогда слушай.
И она начала говорить. О том, как во время ядерного удара в пятилетнем возрасте оказалась с матерью на Театральной. Как через восемь лет сбежала оттуда на Новокузнецкую. Как прибилась к бандитам. Как превратилась в охотницу за головами. И как стала работать на фюрера, а затем и на Стратега.
Приходилось рассказывать урывками и только шепотом, чтобы не привлечь внимание следящих за рабами надсмотрщиков, выкраивая час-полчаса после отбоя и украдкой во время работы. Гончая опустила не имеющие отношения к повествованию эпизоды своей биографии и несущественные по ее мнению подробности. Даже в таком виде рассказ занял не одну ночь и не один день, но, начав исповедь, она уже не могла остановиться.